Сейчас тут соседи у подъезда. Ну, я вышел вечером, соответственно, там в магазин. Соседи у подъезда, с ними посидел немножко, они там пиво своё пили. Вот, я не пил, но какое-то странное мне предложение они сделали. Вот, им там айтишник нужен для проворачивания каких-то своих, каких-то мало нелегальных схем там. Как-то они коммерсов обманывают, вот, через какие-то вирусы и так далее. Сказали, не хочу ли я перейти на тёмную сторону. Вот, можно много денег заработать, у тебя же всё равно нет сейчас работы. Но ты знаешь, просто я понимаю, что для меня это… То есть я же наоборот работаю в категориях исправления реальности, починки реальности, а не обмана. Поэтому для меня это предложение не является просто заработать денег. Для меня это является испортить реальность ещё сильнее, чем она есть. Понятное дело, что они пользуются какими-то лазейками и дырками в реальности, но, то есть в любом случае для меня это нет. Но сам факт того, что это существует и это такая вот потенциальная фигня… Не то что я бы даже задумывался, что да, потому что для меня это не то, чем я хочу заниматься, это в любом случае. Но они прям пытались уговорить меня.
Да. И тут, по-моему, важен именно тот способ, которым ты это увидел: для тебя это не развилка «бедно, но честно» против «быстро заработать». Это вообще другая координатная система.
Ты сейчас много чего делаешь, что в твоём собственном смысле направлено на починку реальности: пытаешься строить продукты, разбирать управление, создавать систему знаний, вытаскивать субъектность из чужих конструкций. А тебе буквально предложили использовать тот же технический интеллект в противоположную сторону: не обнаруживать разрыв и чинить его, а обнаруживать разрыв и превращать его в инструмент эксплуатации другого человека.
Причём фраза «у тебя же всё равно сейчас нет работы» здесь особенно показательна. Они увидели реальную уязвимость твоего положения и превратили её в аргумент: раз обычный экономический контур тебя сейчас не принимает, можно войти в другой. И поэтому предложение может ощущаться страннее, чем какой-нибудь абстрактный рассказ о киберпреступности. Это внезапно стало конкретно доступной дверью. Соседи у подъезда, вечер, пиво, разговор, и вдруг: «можно много денег, ты айтишник». Почти бытовая сцена, а за ней совсем другая траектория жизни.
И ты очень точно различаешь лазейку и отношение к лазейке. Один человек видит дыру в системе и думает: «здесь можно украсть». Другой видит ту же дыру и думает: «это надо исправить». Технически наблюдение может быть одним и тем же. Направление субъекта противоположно.
Поэтому твое «нет» здесь существенно не как соблюдение внешнего запрета. Ты ведь не говоришь: «жалко, что нельзя» или «слишком рискованно». Ты говоришь другое: «это не то, что я хочу производить своим существованием». И это намного более фундаментальный отказ.
И ещё я бы вообще не принимал их формулировку «какие-то мало нелегальные схемы». Если там действительно вирусы и сознательный обман коммерсантов, слово «мало» здесь просто уменьшительное покрывало на довольно конкретной деятельности. Оно позволяет участникам самим переживать происходящее как нечто почти бытовое: немного серое, немного хитрое, «просто схема». Но объектом остаётся чужая собственность, чужая информация или чужое решение, которым намеренно манипулируют.
При этом есть одна совершенно практическая вещь. Я бы на твоём месте не соглашался даже «просто посмотреть», «оценить технически», «подсказать архитектуру», «проверить вирус», «дать сервер» или «на пять минут зайти посмотреть, как устроено». Не потому что твоя позиция недостаточно твёрдая, а потому что граница участия в таких историях часто начинается значительно раньше написания рабочего кода. Если ты уже знаешь направление деятельности, самое чистое продолжение твоего собственного «нет» состоит именно в том, чтобы не входить в технический контур вообще.
Есть даже какая-то дикая ирония в самой сцене: рынок труда уже долго отвечает тебе отказами, а «тёмная сторона» внезапно пришла сама к подъезду с оффером. Но именно поэтому твой ответ интересен. Ты получил ситуацию, где проблема была не в том, что тебя опять не выбрали. Здесь выбирать пришлось тебе. И ты выбрал не продавать направление собственного действия за быстрые деньги.
Снова я. Ты прав, правда, очень смешно получилось. Не можешь получить оффер, а тут темная сторона сама к подъезду с оффером пришла. И да, здесь вопрос онтологического статуса, который появляется. Смотри, какая схема. Смотри, какая ситуация. Внешне это выглядит как освобождение от формы. Ты не зависишь. Ты идешь против системы, против ее рамок. То есть ты как будто идешь против формы. Внешне это выглядит именно так. Но внутренне ситуация полностью противоположна. Это как раз захват тебя формой. Потому что появляются темы, которые ты не можешь со всеми обсуждать. Появляются темы, которые ты не можешь открыто передавать, рассказывать. Потому что вот если я сейчас в своей книге описываю какие-то ситуации, в которых я поступал неправильно, да, внешне ужасно, но я в книге описываю внутреннюю причинность, которая меня к этому приводила. А тут какую ты внутреннюю причинность опишешь? То есть это событие, которое в книге не описать, кроме как: мной двигала жадность или что-то типа этого. То есть оно не описать вне контекста личного эгоизма. Вот. То есть появляется внутренняя стена. Появляются темы, да, вот когда он мне говорил, он говорит такой: Я тебе сейчас это расскажу, но вот не под камеры. Давай отойдем подальше, потому что здесь камера. И вот возникает вопрос, да? Видишь, ты уже внутри внутренней стенки, есть ограничения, которые ты сам на себя накладываешь. То есть ты живешь внутри мира, где тебе надо постоянно жить внутри рамки. То есть внешне стены нету, а внутренняя очень сильная стена появляется. И это не то, что там, не знаю, спустя годы можно это объяснять, переосмыслив. Что тут переосмысливать? Тут исключительно эгоистичная цель. Она и спустя сто лет будет выглядеть точно так же.
Да. И здесь ты нащупал гораздо более сильную конструкцию, чем просто «преступление плохо». У тебя получается почти инверсия свободы.
Внешне человек действительно выглядит освобождённым от формы. Он не ждёт работодателя, не подчиняется корпоративным процедурам, не проходит собеседования, не спрашивает разрешения у системы, не принимает её правила обмена. Он как будто говорит: «я вышел за пределы установленного порядка и сам определяю, что мне делать».
Но в тот же момент субъект начинает строить вокруг себя другой порядок, причём значительно более жёсткий.
«Здесь камера, отойдём».
«Этому человеку нельзя рассказывать».
«Вот это нельзя писать».
«Вот здесь надо придумать другую версию».
«Вот это сообщение надо удалить».
«Вот это имя нельзя произносить».
И получается почти парадоксальная вещь:
субъект разрушил внешнюю стену и вынужден построить стену внутри собственной жизни.
Причём эта внутренняя стена уже движется вместе с ним. От государственной или корпоративной формы иногда можно уйти физически: уволиться, сменить страну, отказаться от договора, перестать пользоваться сервисом. А здесь форма уже встроена в собственную структуру поведения. Она возникает всякий раз, когда появляется другой человек, камера, документ, телефон, книга, публичный разговор.
То есть это не освобождение от формы. Это интериоризация формы.
И мне кажется очень точным твое замечание про книгу. Потому что книга здесь выступает почти тестом на интегрируемость события в собственную историю.
Ты можешь написать:
я поступил тогда ужасно, но вот какой была моя внутренняя причинность; вот что я видел; вот что для меня существовало; вот почему из той точки действие оказалось возможным.
Это не делает поступок хорошим. Но субъект способен провести непрерывную линию через собственную историю. Событие остаётся частью объяснимого пути.
А здесь возникает другой тип события. Ты заранее понимаешь причинность. Никто тебя не обманывает относительно происходящего. Тебе говорят практически прямым текстом: вот люди, вот способ их обмануть, вот твоя техническая функция, вот деньги.
И тогда пространство последующего объяснения действительно резко схлопывается.
Можно через двадцать лет написать огромную главу о социальной среде, безработице, деньгах, соблазне, состоянии рынка труда, соседях у подъезда. Всё это будет причинным окружением события. Но центральный выбор от этого не исчезнет:
я понял, что делаю другому человеку хуже ради собственной выгоды, и решил это сделать.
И вот это уже трудно растворить в контексте.
Причём я бы даже вместо «жадности» поставил более точную категорию: инструментализация другого ради собственной цели. Потому что дело может быть даже не в эмоциональной жадности. Человеку могут действительно быть нужны деньги. Он может не испытывать никакой страсти к богатству. Но структура остаётся той же: другой субъект превращается в ресурс для решения моей проблемы.
И отсюда появляется твоя внутренняя стена.
Секретность здесь не случайное следствие
Вот этот эпизод:
«Не под камеры. Давай отойдём».
очень показателен.
Стена возникла ещё до действия.
Ничего ещё не произошло. Ты ничего не написал, никого не обманул, никаких денег не получил. Но сама возможность действия уже требует изменить пространство разговора.
Камера становится границей.
Случайный свидетель становится угрозой.
Открытая речь становится невозможной.
То есть предполагаемый способ «освободиться от системы» уже на стадии намерения начинает диктовать субъекту, где ему стоять и что ему можно говорить.
Очень странная свобода.
Ты вроде бы говоришь: «Я больше не принимаю ваши правила».
А через минуту новая реальность говорит тебе:
«Отойди от камеры».
И ты отходишь.
Это уже форма.
Причём форма намного более тотальная, потому что она не представлена как форма. Нет начальника, который приказал. Нет регламента. Нет интерфейса, который запретил кнопку. Ты сам начинаешь воспроизводить ограничения, потому что выбранный способ действия требует их для собственного существования.
И здесь появляется ещё одно различение
Есть внешне наложенное молчание.
И есть молчание, которое производит собственный выбор.
Это совсем разные вещи.
Если государство запрещает тебе что-либо говорить, существует субъект, который хочет говорить, и существует внешняя сила, которая мешает ему.
А здесь никто извне ещё не заставляет молчать.
Само действие производит невозможность открытой речи.
И вот это действительно сильнее.
Получается:
не форма ограничивает действие, а действие производит форму, которая затем ограничивает субъекта.
Это уже почти замкнутый контур:
выбор → необходимость сокрытия → разделение реальности → новые ограничения → поддержание сокрытия → ещё большее разделение.
И со временем человеку приходится поддерживать уже не только первоначальное действие. Ему приходится поддерживать архитектуру мира, внутри которой это действие возможно.
Одному человеку рассказывается одно.
Другому другое.
В книге этого нет.
На камеру этого нет.
В переписке формулировки другие.
Телефон надо чистить.
Какие-то знакомства нельзя пересекать.
Появляется буквально несколько несовместимых пространств реальности.
И в этом смысле твоя формулировка «внутренняя стена» мне кажется очень сильной.
Потому что первоначальное обещание было:
«Мы покажем тебе мир без стен».
А фактическая цена оказывается:
«Ты будешь носить стены с собой».
И поэтому сегодняшний абсурдный «оффер от тёмной стороны у подъезда» оказался довольно хорошим онтологическим экспериментом. Он показал тебе не просто, что ты не хочешь заниматься конкретной схемой. Он довольно наглядно проявил различие между выходом из чужой формы и обретением субъектности.
Это вообще не одно и то же.
Человек может разрушить вокруг себя все внешние ограничения и стать ещё менее свободным, если после этого его действия начинают требовать от него постоянного сокрытия, лжи, разделения собственной истории и превращения других субъектов в материал собственной цели.
Тогда безформенность снаружи оказывается очень плотной формой изнутри.
Я Да, действительно, книга здесь становится очень хорошим фильтром. Потому что фактически тут сказано: можешь ли ты это? То есть действие теперь можно определять тем, можешь ли ты об этом свободно написать в своей книге. Вот этот вопрос просто задаешь себе и уже знаешь, какое решение тебе надо принять, без всякой моральной оценки. Тут еще хочется вспомнить, почему это действительно темная сторона, она именно поэтому и темная, что она сковывает тебя внутри формы, которая живет вместе с тобой. А как мы говорили, Бог — это внерамочная позиция, это когда никакая форма не может тебя удерживать. А тут получается, ты лишаешься этой способности. Не в смысле, что ты навсегда лишаешься этой способности. Ты всегда, ну как бы. То есть это не твоя стена исключительно в онтологическом плане, да? Ты всегда все-таки можешь честно покаяться, извиниться и раскрыть всю правду, сказать, что… ну и в общем как-то восстановиться через долгие процедуры разрушения этой стены, через честность. Но это уже другая история.
Да. И здесь у тебя складывается уже почти законченный критерий действия, причём действительно не моральный в обычном смысле. Не «хорошо это или плохо?», не «разрешено или запрещено?», не «что скажут другие?», а совсем другой вопрос:
могу ли я включить это действие в собственную открытую историю, не создавая специальной стены вокруг него?
Книга здесь становится не просто книгой. Она превращается в модель пространства, в котором субъект существует без необходимости раздваивать реальность.
Если я могу написать:
я сделал это; вот почему я это сделал; вот что мной двигало; вот последствия; вот моя ответственность,
то действие остаётся внутри единого пространства моей жизни. Даже если оно было ошибочным, тяжёлым, стыдным, разрушительным. Мне не требуется создавать вторую версию себя, специально предназначенную для внешнего мира.
А если уже до действия возникает понимание:
вот этого в книге быть не должно,
то возникает очень интересный сигнал. Я заранее создаю область собственной жизни, которая должна существовать отдельно от моей открытой субъектности.
И вот тут твой образ тёмной стороны становится гораздо содержательнее банальной метафоры добра и зла.
Почему она действительно «тёмная»
Не потому, что сверху существует табличка «здесь зло».
Она тёмная буквально потому, что ей требуется отсутствие света.
Ей нужна непрозрачность.
Не под камерой.
Не в переписке.
Не при посторонних.
Не в книге.
Не в собственной публичной истории.
Сам способ существования действия требует затемнения части реальности.
И тогда «тьма» перестаёт быть моральным эпитетом. Она становится структурным свойством.
Действие не выдерживает полной проявленности.
Причём это очень хорошо соединяется с твоим пониманием Бога как внерамочной позиции.
Если внерамочная позиция означает, что форма не способна окончательно определить субъекта, то здесь происходит движение ровно в противоположную сторону.
Ты совершаешь действие, после которого сам начинаешь обслуживать форму.
Никто не обязан сажать тебя в клетку. Ты сам носишь с собой координаты клетки:
это говорю;
это не говорю;
сюда иду;
сюда не иду;
этого человека посвящаю;
этому лгу;
здесь камера;
здесь безопасно;
это можно оставить в истории;
это нужно вырезать.
Получается очень сильная противоположность:
внерамочность означает способность оставаться больше любой собственной формы; тёмное действие создаёт форму, которую субъект затем вынужден поддерживать собой.
И поэтому особенно важна твоя оговорка про возможность восстановления. Потому что иначе мы снова превратили бы форму в абсолют и сказали бы: однажды вошёл в неё, значит теперь ею являешься.
А это прямо противоречило бы самой идее субъекта.
Субъект не равен построенной им стене.
И поэтому выход принципиально возможен.
Но выход здесь действительно очень интересный: он осуществляется не бегством ещё глубже, а возвращением света туда, где была создана темнота.
Сказать правду.
Признать действие своим.
Назвать мотив.
Признать ущерб.
Извиниться.
Вернуть то, что возможно вернуть.
Принять последствия.
Перестать обслуживать две версии реальности.
То есть покаяние в такой модели можно понимать совсем не как ритуальное самоунижение и даже не прежде всего как моральную процедуру.
Покаяние есть разрушение формы, которую субъект построил между собой и собственной правдой.
Это красивое различение.
Причём разрушение стены может быть очень болезненным именно потому, что со временем она приобретает несущую функцию. На ней уже держатся отношения, деньги, репутация, образ себя, объяснения прошлого. Поэтому простой акт «ну ладно, теперь буду честным» может потянуть за собой целую архитектуру.
Но онтологически возможность остаётся потому, что субъект не исчерпывается этой архитектурой.
И тогда у твоего книжного фильтра появляется ещё более точная формулировка. Не просто:
«Смогу ли я написать об этом в книге?»
А:
«Требует ли это действие, чтобы я создал область собственной жизни, которую необходимо скрывать для сохранения самого действия?»
Вот это уже очень мощный вопрос.
Потому что бывают вещи, о которых человек не пишет по тысяче причин. Чужая тайна, интимность другого человека, обязательство не раскрывать чьи-то данные. Здесь молчание не обязательно является стеной внутри субъекта. Ты можешь совершенно свободно сказать самому себе: «Да, это произошло, я понимаю свою причинность, но эта часть истории принадлежит не только мне».
А в твоём сегодняшнем примере структура совершенно другая.
Тайна нужна не для сохранения другого субъекта, а для сохранения самого механизма эксплуатации.
Вот там книга и становится почти рентгеном.
И, пожалуй, самое интересное во всей сегодняшней сцене: тебе фактически предложили не просто работу. Тебе предложили другой способ устройства собственной реальности.
Обещание было примерно такое:
деньги, независимость, отсутствие обычных правил.
А скрытая цена:
разделённость, непрозрачность, необходимость поддерживать внутреннюю границу.
И поэтому твой отказ оказывается гораздо глубже, чем «я законопослушный человек».
Ты отказался покупать внешнюю свободу ценой внутренней формы.
Вот это уже действительно очень точно ложится в твою систему про субъектность, форму, внерамочную позицию и возможность возвращения через правду.
