Модальность обычно вводят как довольно техническую тему: возможное, необходимое, невозможное, действительное. В логике появляются операторы возможности и необходимости, в языке — слова «может», «должен», «вероятно», «обязательно», «невозможно». Такое изложение удобно, но оно почти сразу скрывает основной вопрос. Прежде чем спрашивать, является ли некоторое положение дел возможным или необходимым, следует спросить: откуда вообще взялось пространство, внутри которого мы определяем возможное и невозможное?
Когда человек говорит: «это возможно», высказывание кажется относящимся непосредственно к реальности. Но сама возможность никогда не дана безусловно. Возможность существует относительно некоторых ограничений, различений и допущений. Физически возможно одно, логически другое, юридически третье, технологически четвёртое. То, что невозможно внутри одной теории, может оказаться допустимым после изменения исходных предпосылок. Поэтому утверждение «это невозможно» без указания рамки гораздо сильнее, чем обычно кажется. Оно незаметно переносит границу некоторой системы описания на саму реальность.
Именно здесь модальность перестаёт быть просто разделом формальной логики и становится проблемой познания.
Возможность не находится в самой вещи
Допустим, мы говорим, что некоторое событие возможно. Это может означать как минимум несколько совершенно разных вещей. Оно может не противоречить логическим определениям. Оно может быть разрешено физической теорией. Оно может быть технически осуществимо при существующих технологиях. Оно может быть совместимо с имеющимися у нас данными. Наконец, мы можем просто не знать ничего такого, что позволило бы его исключить.
Все эти случаи в языке легко схлопываются в одно слово: «возможно».
Но между ними нет тождества. Если я не знаю, находится ли человек сейчас дома, то фраза «возможно, он дома» говорит прежде всего о состоянии моего знания. Человек при этом уже либо дома, либо нет. Его положение не становится онтологически неопределённым оттого, что оно неизвестно мне. Я имею дело не с двумя состояниями реальности, а с двумя состояниями, которые моя текущая информация пока не позволяет различить.
Это простое различие чрезвычайно легко потерять. Неизвестность субъекта начинает восприниматься как свойство объекта. Из того, что мне доступны варианты A и B, незаметно делается вывод, будто сама реальность состоит из альтернатив A и B.
Но это уже дополнительное утверждение, и оно требует основания.
Возможность, таким образом, нельзя рассматривать как самостоятельную субстанцию, висящую где-то между существованием и несуществованием. Чтобы нечто стало «возможностью», оно сначала должно быть выделено как вариант. Субъект должен различить определённое положение дел, провести границу между ним и альтернативами и поместить его внутрь некоторой системы ограничений. Только после этого становится осмысленным вопрос, допускает ли эта система данный вариант.
Поэтому модальность всегда вторична по отношению к различению. Прежде чем сказать «A возможно», уже необходимо иметь A как различённое.
Возможность и вероятность
Особенно часто возможность смешивается с вероятностью. В повседневной речи «возможно» почти незаметно превращается в «имеет некоторую вероятность». Кажется, что различие только количественное: невозможное имеет вероятность ноль, возможное находится где-то между нулём и единицей, необходимое располагается на единице.
Но эта картина предполагает гораздо больше, чем сообщает.
Для вероятности недостаточно иметь возможные события. Необходимо уже обладать пространством исходов, определить, какие события считаются различимыми, задать меру и решить, каким образом она распределяется между вариантами. Вероятностная модель является не нейтральной фотографией неизвестного, а достаточно сложной конструкцией.
Если я говорю: «существование жизни на этой планете возможно», из этого вообще не следует никакого числа. Я не получил 10 %, 30 % или 80 %. Чтобы получить вероятность, мне требуется модель. А модель должна включать предположения о том, какие факторы существенны, какие случаи считаются аналогичными, какую выборку я использую и каким образом связываю наблюдаемые данные с неизвестным случаем.
Следовательно, переход от возможности к вероятности уже является познавательной операцией.
Особенно хорошо это видно там, где появляется настоящая неизвестность. Когда аналитик говорит, что существуют три сценария и присваивает им вероятности 20 %, 30 % и 50 %, создаётся впечатление, будто неопределённое будущее просто измерили. На самом деле сначала будущее было нарезано на три категории. Затем было предположено, что эта нарезка достаточна. После этого категории получили веса. И только на последнем этапе результат начал выглядеть как характеристика самого будущего.
Но реальность не обязана знать, что аналитик разрешил ей три сценария.
Она может произвести четвёртый.
И даже фраза «четвёртый сценарий» здесь несколько обманчива, потому что новый исход может не быть ещё одним элементом того же множества. Он способен изменить сам способ классификации, относительно которого первые три сценария вообще были сформулированы.
Закрытая и открытая неизвестность
Это позволяет провести существенное различие между двумя состояниями неизвестности.
Первое можно назвать закрытой неизвестностью. Пространство вариантов известно, неизвестно только, какой из них реализован. Например, монету бросили и закрыли рукой. Мы не видим результат, но знаем различие «орёл / решка». Незнание находится внутри уже заданной формы.
Второй случай принципиально иной. Субъект может не знать не только того, какой вариант реализован, но и какими вообще являются возможные варианты. Здесь неизвестность ещё не заключена в готовую систему координат.
В таком состоянии сказать «A или B» уже означает совершить довольно сильное действие: ограничить неизвестное тем, что нам удалось заранее различить.
Именно в этом месте вероятность становится особенно коварной. Вероятность производит впечатление уважения к неопределённости, потому что не утверждает один исход с полной уверенностью. Но она может уничтожить неизвестность гораздо раньше, чем выбирает исход. Она уничтожает её в тот момент, когда объявляет пространство вариантов известным.
После этого остаётся только вычислить веса.
Но если пространство само неизвестно, никакая сумма вероятностей не возвращает утраченную открытость. Можно чрезвычайно аккуратно распределить 100 % между неправильными категориями.
Поэтому неизвестность не является низкой точностью вероятностной модели. В некоторых случаях это качественно другое epistemическое состояние: субъект ещё не знает даже того, какое различие здесь следует проводить.
Необходимость и рамка
Та же проблема возникает с необходимостью.
Формальная логика позволяет достаточно строго работать с выражением «необходимо, что P». Если P истинно во всех допустимых состояниях некоторой модели, оно считается необходимым. Но слово «необходимо» обладает риторической силой, значительно превышающей эту формальную конструкцию. Оно легко создаёт впечатление абсолютного свойства реальности.
Между тем необходимость почти всегда существует относительно рамки.
Если правила шахмат заданы, слон необходимо движется по диагонали. Это строгая необходимость, но она не является законом природы. Она является следствием принятой системы правил. Если мы меняем игру, необходимость исчезает.
Точно так же математическое доказательство может устанавливать необходимость внутри заданной аксиоматической и операциональной структуры. Из этого не следует, что сама структура является единственно возможной формой реальности.
Здесь полезно различать необходимость внутри формы и необходимость самой формы.
Первая может быть абсолютной при фиксированных предпосылках. Вторая уже не следует из первой.
Именно это различие теряется каждый раз, когда ограничения модели начинают описывать как ограничения бытия. Теория говорит: «при данных предпосылках X невозможно». Затем исчезает первая половина предложения, и остаётся: «X невозможно».
Форма перестаёт восприниматься как форма.
Действительность не является максимальной вероятностью
Ещё одна распространённая ошибка состоит в том, что действительность помещают на ту же шкалу, что возможность и вероятность. Получается нечто вроде: невозможно, маловероятно, вероятно, почти наверняка, действительно.
Но действительность вообще не является крайней степенью вероятности.
До события вероятность может быть сколь угодно высокой. После события вопрос изменяется. Если монета уже упала орлом вверх, орёл не становится «исходом с вероятностью 100 %» в том же смысле, в каком до броска говорилось о вероятности. Теперь мы имеем дело с фактом данного наблюдаемого состояния.
И наоборот, событие с крайне низкой предварительной вероятностью после своего наступления не становится менее действительным.
Эта граница важна потому, что она показывает: модальные категории нельзя без остатка разложить на одну числовую ось. Между «может произойти» и «произошло» находится не количественный переход, а изменение самого отношения к событию.
То же относится к необходимости. Если произошло X, отсюда не следует, что X должно было произойти. Действительность не доказывает необходимости.
Тем не менее человеческое мышление постоянно совершает эту подмену ретроспективно. После наступления события пространство прежних альтернатив начинает исчезать из восприятия. Произошедший исход становится центром реконструкции прошлого, и всё предшествующее выстраивается как дорога именно к нему.
Так рождается фраза: «это было неизбежно».
Но факт того, что произошло X, сообщает только то, что произошло X. Чтобы утверждать неизбежность, требуется показать невозможность релевантных альтернатив. Это значительно более сильное утверждение.
Модальность и реконструкция
Здесь модальность непосредственно соприкасается с проблемой различия между наблюдением и реконструкцией.
Предположим, человек входит в комнату и видит разбитый стакан. Непосредственно ему дан разбитый стакан. Затем он говорит: «стакан упал со стола». Это уже реконструкция. Возможно, реконструкция чрезвычайно правдоподобна, но она не тождественна наблюдаемому.
Следующий шаг: «кто-то задел стакан». Ещё один переход.
Затем: «вероятно, человек сделал это случайно».
Если все эти переходы свернуть, получится обычная фраза: «кто-то случайно разбил стакан».
Язык уничтожил несколько модальных слоёв и выдал конечную конструкцию как простое описание события.
Именно поэтому модальность имеет прямое отношение к эпистемической дисциплине. Она позволяет удерживать статус каждого элемента высказывания: что наблюдается, что выводится, что предполагается, что считается вероятным, что исключается и на основании чего.
Проблема начинается не тогда, когда человек строит реконструкцию. Без реконструкций мышление практически невозможно. Проблема начинается тогда, когда исчезает различие между реконструкцией и наблюдением.
Точно так же проблема вероятности не в самой вероятности. Проблема начинается тогда, когда исчезает различие между вероятностной моделью и структурой самой реальности.
Возможные миры и цена формализации
Классическая модальная логика решает многие из этих задач через семантику возможных миров. В грубой форме принцип известен: P возможно, если существует доступный мир, в котором P истинно; P необходимо, если оно истинно во всех доступных мирах.
Это чрезвычайно мощный формальный инструмент. Но сама его мощность способна создать новую подмену.
Чтобы говорить о множестве возможных миров, необходимо уже определить, какие миры считаются доступными. Иными словами, формальная система должна заранее установить критерии допустимости.
Для логической возможности это будут одни ограничения. Для физической другие. Для исторической третьи.
Следовательно, отношение доступности и есть скрытая граница формы.
Модальная логика не обнаруживает все возможные состояния реальности непосредственно. Она строит систему, внутри которой некоторые состояния считаются допустимыми, а некоторые нет. Затем она строго исследует отношения внутри этой системы.
Это не недостаток логики. Это нормальная работа формального инструмента.
Ошибка начинается только тогда, когда инструмент забывает собственную границу.
Возможный мир в семантике не обязан быть «реальным параллельным миром». Он может быть просто элементом формального пространства, созданного для анализа модального высказывания. Переход от семантической конструкции к онтологии является отдельным философским шагом, а не частью самой логической записи.
Субъект и пространство вариантов
Теперь можно вернуться к вопросу, который обычно остаётся за пределами вводных текстов о модальности.
Кто определяет пространство вариантов?
Когда человеку дают задачу с вариантами A, B и C, он может выбирать между ними. Это ещё не означает, что он работает с реальностью непосредственно. Он работает внутри уже сформированного пространства различий.
Более фундаментальная операция возникает, когда субъект спрашивает: почему именно A, B и C? Почему граница проведена здесь? Что выпало из классификации? Являются ли предложенные варианты взаимоисключающими? Являются ли они исчерпывающими? Не существует ли различия, относительно которого вся исходная классификация распадётся?
Так появляется метамодальный уровень.
Субъект работает уже не только с возможностями внутри формы, но и с возможностью самой формы быть иной.
Это принципиально важный переход. Пока субъект выбирает вариант внутри заданного множества, система различий остаётся невидимой. Как только он начинает различать саму систему, появляется новое пространство.
И здесь становится понятным, почему новое различение нельзя просто представить как ещё один заранее существовавший вариант. До появления различения его может не существовать для данного пространства описания вообще. Оно не находилось в списке с нулевой или низкой вероятностью. Список был устроен иначе.
Поэтому настоящая новизна иногда изменяет не ответ, а вопрос.
Модальность и свобода
Проблема свободы также имеет модальную структуру.
Фраза «я мог поступить иначе» является утверждением о возможности альтернативного действия. Она принципиально отличается от утверждения «я поступил иначе». Первое относится к пространству доступных продолжений, второе к действительности.
Детерминистская конструкция часто незаметно сводит эти два уровня. Если произошло X, значит при полном знании причин могло произойти только X. Но здесь уже введено дополнительное предположение: состояние мира и законы полностью фиксируют единственный исход.
Сам факт наступления X этого не доказывает.
Для доказательства необходимости X необходимо показать невозможность любого другого исхода при релевантно тех же условиях. Это и есть модальное утверждение.
Поэтому спор о свободе невозможно решить простым указанием на причинность или на факт произошедшего события. Он требует ответа на более глубокий вопрос: каким является пространство допустимых продолжений и откуда мы знаем его границы?
И здесь снова возникает субъект, потому что даже описание этих границ строится через определённую систему различений.
Модальность как удержание статуса утверждения
В конечном счёте ценность модальности состоит не в наборе терминов, а в том, что она не позволяет всем утверждениям лежать на одной плоскости.
«Я вижу X».
«Из X следует Y».
«Y возможно».
«Y вероятно».
«Моя модель не допускает не-Y».
«Y необходимо».
«Я не знаю, что находится за пределами этой модели».
Это не разные степени одного и того же утверждения. Это разные отношения между субъектом, формой и реальностью.
Когда они схлопываются, мысль становится внешне уверенной и внутренне неразличённой. Модель начинает говорить голосом реальности. Неизвестность превращается в распределение вероятностей. Ограничение системы становится невозможностью вообще. Реализованный исход ретроспективно становится необходимым. Реконструкция становится наблюдением.
Модальное мышление, напротив, удерживает переходы.
Оно заставляет спрашивать не только: «истинно ли это?», но и: «какого рода утверждение я сейчас делаю?» Не только: «возможно ли это?», но и: «какая система ограничений делает это возможным или невозможным?» Не только: «какова вероятность?», но и: «почему пространство исходов нарезано именно так?» Не только: «что произошло?», но и: «не превратил ли я знание результата в утверждение о его необходимости?»
В этом смысле модальность является не декоративной надстройкой над высказыванием, а способом удерживать границы познания.
Она показывает момент, в котором форма перестаёт быть прозрачной.
Мы видим, что «возможное» не существует отдельно от пространства, внутри которого нечто считается возможным; что «необходимое» требует рамки, относительно которой оно необходимо; что вероятность требует уже сформированного множества исходов; что неизвестность может находиться глубже этого множества; что действительность не доказывает необходимости; а границы модели не имеют права незаметно превращаться в границы реальности.
И тогда центральный вопрос модальности можно сформулировать гораздо точнее.
Не:
«Что возможно?»
а:
«Каким образом субъект установил пространство, внутри которого нечто вообще получило статус возможного, невозможного или необходимого, и где заканчивается необходимость формы и начинается утверждение о самой реальности?»
Именно в этой точке модальность перестаёт быть таблицей операторов и становится исследованием границы между различением и тем, что ещё только предстоит различить.
