В первые дни после переезда в район Тушино у меня стало появляться ощущение, что за мной может следить полиция. Я просто гулял по улицам, слушал музыку в наушниках и время от времени замечал неподалёку полицейских или полицейскую машину, которая будто бы двигалась в мою сторону.
Я не знал, как это воспринимать, и не понимал, что происходит. Явных доказательств того, что мои перемещения действительно отслеживают, у меня не было, но это направленное внимание я периодически чувствовал. При этом сама мысль о наблюдении меня не особенно беспокоила, а скорее даже давала чувство защищённости. Если я был под наблюдением, значит, был в безопасности. Мои догадки и внутренняя интуиция подсказывали мне, что это могло быть связано с Надей.
Впрочем, Надя и без этого не уходила из моих мыслей и занимала почти всё внутреннее пространство. Ситуация и так была тяжёлой, а теперь я ещё и нарушил молчание, недавно написав ей сообщения, которые, вероятно, только усилили возникший между нами разрыв.
Я отдавал себе отчёт в том, что со стороны происходящее могло выглядеть иначе, чем ощущалось изнутри. Для меня те сообщения были спонтанным жестом, совершённым из состояния угрозы и растерянности. Я пытался сообщить, что со мной происходит, и хоть как-то попросить о помощи в ситуации, которую воспринимал как настоящую беду.
Но в обычной логике расставания они могли выглядеть как навязчивая попытка снова появиться в её жизни и вернуть контакт странным и неуместным способом. Я понимал это, и мне становилось ещё хуже.
Это понимание только усиливало моё беспокойство. После всех октябрьских и новогодних сообщений, после моего предложения послушать песню «Кравц — Против ветра», она и так могла считать меня наркоманом, бандитом или просто неадекватным человеком. Теперь, после того как я снова написал ей, я представлял, что в её восприятии стал выглядеть ещё хуже.
То, что для меня было призывом о помощи в исключительной ситуации, для неё могло выглядеть как очередное проявление неадекватности. Из-за этого во мне всё сильнее росло желание однажды оправдаться перед ней, объяснить, что всё не так, как она думает. Но одновременно я понимал, что постепенно накапливается всё больше событий, каждое из которых впоследствии тоже придётся объяснять.
В этом был странный и мучительный эффект: если изначальная точка понята неверно, то все последующие действия начинают восприниматься уже через это искажение. Каждое новое событие будто ложится на неправильную траекторию, и цепочка, которую потом нужно распутывать, становится всё длиннее и сложнее. Всё, что происходило со мной, казалось мне абсурдом, в котором я не должен был оказаться.
Активную поддержку в этой ситуации мне оказывал Николай П.: мы созванивались, и в какой-то момент он предложил мне попробовать себя в преподавании в своём учебном центре «Лидер». Раньше этот центр был франшизой предыдущей компании, в которой я работал, но после её развала стал самостоятельным учебным заведением.
Для меня предложение Николая П. стало неожиданным, хотя опыт обучения других был мне знаком ещё со школьных лет, когда я подрабатывал настройкой компьютеров в районе. Даже на прошлой работе я часто обучал коллег различным навыкам и тонкостям программирования. Но идея вести полноценные курсы для слушателей была для меня новым интересным вызовом.
Помимо этого, Николай П. попросил меня продолжить поддерживать внутреннюю веб-систему учёта клиентов и учебных курсов, которой я раньше занимался как сотрудник головной компании. Я согласился и на преподавание, и на дальнейшую поддержку этой системы.
С одной стороны, эта дополнительная работа действительно помогала мне отвлечься от жизненных проблем и снять часть внутреннего напряжения. С другой стороны, оценивая это сегодня, я понимаю, что в предложении Николая П. была не только попытка поддержать меня и занять делом, но и вполне практический расчёт: учебному центру был нужен преподаватель и человек, который уже знал внутреннюю веб-систему, а мои обстоятельства позволяли закрыть обе задачи дешевле, чем через полноценный внешний найм.
Группы были небольшими, иногда занятия проходили индивидуально, и в этом появлялось ощущение смысла, которого мне тогда очень не хватало. Впервые я почувствовал, что обучение других может быть не просто разовой деятельностью, а настоящей профессией, которой хочется овладеть глубже.
Несмотря на это, финансовая нагрузка продолжала расти. На меня давило сразу несколько обязательств. Во-первых, кредит на машину: ежемесячные выплаты были неизбежны, хотя сама покупка уже начинала восприниматься как решение, в которое меня будто бы втянули. Во-вторых, я теперь снимал квартиру, чего раньше никогда не делал. Всё это создавало постоянное дополнительное напряжение, и реальность словно сжималась вокруг меня всё плотнее.
Именно в таких обстоятельствах ко мне обратилась Соня — та самая подруга, которая когда-то поддерживала меня после расставания с Надей и убеждала не отказываться от предложения работы в Издательстве «Вокруг Света». Она начала встречаться с парнем и планировала жить вместе с ним, поэтому они спросили, не могу ли я сдать им свою пустующую квартиру. Я подумал, что это будет хорошим вариантом для дополнительного дохода, и согласился. Кроме того, они попросили у меня ключи от машины, которой я сам не мог пользоваться из-за отсутствия прав. Я тоже согласился, думая, что так она хотя бы не будет простаивать.
Тогда я во многом действовал инерционно. Я был потерян, плохо понимал, как защищать свои границы, и часто соглашался на то, что только увеличивало давление на меня. Квартиру я отдал в расчёте на деньги, но за три месяца, что Соня с парнем там жили, я так и не получил от них ни копейки. Машина оставалась моей, кредит платил я, а пользовались ей они. Оглядываясь назад, я вижу, что во многих таких ситуациях повторялся один и тот же мотив: другие люди решали свои задачи, экономили ресурсы или снимали с себя часть нагрузки за мой счёт.
В один из дней, сидя за ноутбуком в съёмной квартире, я заметил во «ВКонтакте» одну из подруг Нади. Это показалось мне немного странным: после нашего расставания люди, связанные с ней, массово удалялись у меня из друзей, а этот контакт по какой-то причине сохранился.
Это была Настя А. — обозначу её так, потому что фамилию я уже не помню. Я решил ей написать. Не потому, что чётко понимал, чего хочу этим добиться, а скорее потому, что она вдруг показалась мне своего рода сохранившимся каналом связи с Надей. Мне казалось, что через неё ещё можно донести до Нади свою позицию, свою правду, объяснить, что всё происходящее было не тем, чем могло выглядеть со стороны, и хотя бы как-то зафиксировать более правильную, более близкую к истине версию событий.
Общение с Настей А. я начал с вопроса: что важнее — результат или процесс? Она ответила, что процесс, и какое-то время разговор продолжался. Потом она написала: «Чувак, мы с тобой виделись всего один раз». После этих слов стало особенно ясно, что само моё появление в её пространстве уже воспринимается как продолжение той самой неадекватности, от которой я пытался отмежеваться. В её словах звучала дистанция, а для меня — ещё и подтверждение того, что меня не понимают и не хотят вникать в ситуацию, которую я воспринимал как форс-мажор.
В какой-то момент я не выдержал и попытался прямо сказать, что со мной происходит беда, что вокруг меня разворачивается что-то тяжёлое и ненормальное. Но в это не захотели вникать. Мои слова, видимо, были восприняты не как попытка объяснить своё состояние, а как очередное проявление неадекватности. После этого Настя А. написала: «Чувак, мы с тобой из разных социальных кругов» — и заблокировала меня.
Этот жест сильно ударил по мне. В моей реальной жизни была работа программистом в издательстве, важные проекты, ответственность, навыки, которые я развивал годами. Но в ответ на попытку объяснить, что со мной происходит, я получил не понимание, а резкое указание на социальную дистанцию — как будто мне просто показали моё место и закрыли дверь.
Это было унизительно и болезненно. Меня снова не услышали. Вместо живого человека со своей историей и обстоятельствами видели образ, почти не имевший отношения к тому, что я сам знал о себе и своей жизни.
В этом снова проявлялся мучительный для меня механизм: правде очень трудно пробиться, если перед ней заранее закрывают дверь. Человек пропускает входящую информацию через внутренний фильтр, видит отдельные признаки, накладывает на них уже готовую рамку — и дальше смысл будто определяется заранее. Всё, что не совпадает с этим готовым смыслом, просто не проходит внутрь.
Я всё яснее чувствовал, что это не случайная ошибка отдельного разговора, а часть самой реальности, в которой истине часто даже не дают шанса быть услышанной. Всё казалось перевёрнутым с ног на голову, и это чувство ещё сильнее лишало меня опоры.
В целом неопределённость сильно давила на меня. Я уже уехал из своего района, столкнулся с большим количеством неприятных событий и всё меньше понимал, где вообще нахожусь в собственной жизни. Я не знал, будут ли следующие удары, не случится ли что-то новое, что ещё сильнее усугубит происходящее.
Будущее перестало быть пространством, в котором можно строить планы. В нём не было ни ощущения безопасности, ни маршрута, ни понимания, как жить дальше, что делать, к чему стремиться и на что надеяться. Это отсутствие опоры постоянно давило на меня и перегружало голову.
На этом фоне у меня появилась плохая привычка: после работы я стал заходить за пивом. Оно ненадолго приглушало тревогу и как будто успокаивало внутреннего судью, который почти постоянно что-то разбирал, оценивал и обвинял.
В отношениях с Надей мне нравилось не только то, что происходило между нами, но и то, что у неё была своя интересная компания: люди, с которыми можно было играть, гулять, куда-то выбираться и просто проводить время вместе. Похожее чувство возникало и в отношениях с Машей — у неё тоже был свой дружный круг.
Меня притягивало само ощущение такой группы: устойчивой, живой, немного дворовой среды, где люди не просто знают друг друга по отдельности, а существуют вместе. У меня случались компании, но чаще это были отдельные знакомства или временное присутствие в чужом кругу. Своей устойчивой компании, в которой я чувствовал бы себя естественной частью общего пространства, у меня, кажется, так и не сложилось.
Потеря Нади была для меня не только потерей отношений с ней, но и потерей её окружения. Вместе с ней из моей жизни ушли Даша, Максим и другие люди, с которыми я познакомился через неё и к которым успел по-своему привязаться. Мне было больно думать, что у них сложилось обо мне неправильное мнение. Я хотел быть частью их жизни, искренне тянулся к дружбе с ними, однако обстоятельства сложились иначе.
После этого во мне всё сильнее оформлялось желание, чтобы однажды появилась уже моя собственная компания — не та, в которую я попадал через девушку, не чужой круг, временно открывшийся благодаря отношениям, а именно мои люди, моё пространство, где я был бы не гостем и не приложением к чьей-то жизни, а естественной частью общего движения.
Я начал жить в напряжении между этим желанием и тем, что было на самом деле. Снаружи у меня оставались работа, съёмная квартира, долги, неопределённость и одиночество. Внутри же постепенно возникала почти упрямая вера, что такая компания всё-таки появится. Наверное, мне нужно было в это верить, потому что не верить было ещё тяжелее и бессмысленнее. Эта вера не решала моих проблем, но давала направленность: как будто где-то впереди уже существовало то, к чему я тянулся, хотя в реальности этого ещё не было.
И однажды это внутреннее ожидание странным образом получило внешнюю форму. В соседнем с местом работы дворе, между домами на улице Свободы, я сидел на лавочке с бутылкой пива. Лавочка стояла чуть в стороне от детской площадки. На самой площадке я заметил группу ребят — подростков, занятых своими делами. В какой-то момент они неожиданно подошли ко мне и решили познакомиться.
Это были Настя М., Лиза и её парень Андрей Л. Настя М. была тёмноволосой, Лиза — светловолосой. Самым старшим среди них был Андрей Л.: ему было около восемнадцати. Насколько я помню, он говорил, что учится в «шараге». Насте М. было шестнадцать, но уже приближалось семнадцатилетие. Лизе, насколько я помню, было лет четырнадцать-пятнадцать.
Мы познакомились, разговорились, и я рассказал им о себе: что работаю в соседнем здании, а живу у метро «Сходненская», где снимаю квартиру. Они удивились, когда узнали, что мне уже двадцать три года: сначала думали, что я их ровесник. Мы обменялись телефонами. С Андреем Л. я потом ещё в тот же день пошёл в сторону дома: он, как и я, жил недалеко от метро «Сходненская», и мы какое-то время шли вместе, общались.
Вернувшись домой, я зашёл в квартиру, где, как обычно, были мой брат и наша собака Альфина. О случившейся встрече я брату подробно рассказывать не стал. В этом тоже продолжалась моя привычка не делиться с ним всем, что происходило внутри и вокруг меня. Я не всегда понимал, зачем ему эта информация, как он её воспримет и что вообще должно последовать за таким рассказом. Кроме того, рядом с ним я часто старался держаться как человек, у которого всё более-менее под контролем.
Мы поговорили о простых вещах, о том, как прошёл его день. Он рассказал, что гулял с собакой и занимался домашними делами. На этом день постепенно закончился: каждый ушёл в свою комнату и лёг спать.
Постепенно эта компания стала для меня своей, и я начал проводить с ними свободное время после работы или на выходных. Иногда к нам присоединялись и другие ребята, но чаще всего собирались именно мы. Несмотря на разницу в возрасте, наше общение было лёгким и непринуждённым.
Издательство «Вокруг света» находилось в трёхэтажном здании с внутренним двором, окружённым забором. Во дворе была беседка, куда мы с коллегами выходили на перекуры.
Иногда ребята подходили к зданию и оказывались за забором как раз в те моменты, когда я выходил во двор. Мы переговаривались: они спрашивали, когда я закончу работу и пойду ли с ними гулять. В этом было что-то из школьных лет — будто друзья заглядывали после уроков, чтобы потом вместе уйти гулять. Такие встречи сближали нас ещё сильнее.
Появление ребят из Тушина стало для меня чем-то большим, чем просто случайным знакомством во дворе. В моём восприятии это выглядело почти как ответ реальности на то внутреннее напряжение, в котором я жил. Я мечтал о своей компании, держался за веру, что она возникнет, — и вдруг рядом действительно появились люди, с которыми можно было проводить время, гулять, встречаться после работы и чувствовать себя частью живого общего пространства. Для меня это стало маленьким откровением: будто то, что долго существовало только внутри как желание и вера, неожиданно материализовалось в самой обычной дворовой сцене.
