Осенью 2014 года рядом с Братиславским парком я неожиданно встретил Дашу, школьную подругу Нади. Она ехала на велосипеде, а я — на скутере. Мы двигались в противоположных направлениях и в какой-то момент поравнялись. Увидев меня, она немного растерялась. Я остановился и поздоровался. Она ответила на моё приветствие. Её появление вызвало у меня искреннюю радость: словно прошлое на мгновение вернулось и принесло с собой знакомое чувство тепла.
Однако после обмена приветствиями я не знал, как продолжить разговор, и почувствовал некоторую скованность. К тому же я не был уверен, что Даше самой было бы комфортно со мной пообщаться. Поэтому я лишь спросил, катается ли она, хотя ответ был очевиден уже из самой ситуации. Она сказала, что да, после чего я пожелал ей всего хорошего и уехал.
В один из ближайших вечеров, возможно через день после встречи, я пил дома пиво. Воспоминание о Даше вновь вернуло меня к тому, как когда-то меня оболгали и фактически вытолкнули из их компании. Под влиянием этих воспоминаний и алкоголя у меня возникло желание написать ей что-нибудь колкое, одновременно выразив часть своих претензий и вызвав у неё реакцию. Мой основной аккаунт был у Даши заблокирован, поэтому я воспользовался другой страницей и отправил ей сообщение через подарок во «ВКонтакте».
В нём содержалась фраза «тебе сбить на скутере». Она была рассчитана на провокацию, однако по смыслу речь шла о возможном действии со стороны самой Даши.
Вскоре Максим, парень Даши, написал мне во ВКонтакте. Он воспринял сообщение как угрозу и, в свою очередь, пригрозил мне уголовной ответственностью по статье 119 УК РФ — за угрозу убийством или причинением тяжкого вреда здоровью. Я спокойно пояснил, что Даше не угрожал и что сама конструкция фразы указывала на возможное действие с её стороны, а не с моей.
Максим ответил, чтобы я не отмазывался. Я сказал, что и не пытаюсь этого делать, и предложил ему ещё раз внимательно прочитать, что именно было написано.
Я также напомнил Максиму о статье 128.1 УК РФ, устанавливающей ответственность за распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство человека или подрывающих его репутацию. Ведь прежде в их компании меня воспринимали как наркомана, обсуждали это между собой и рассказывали об этом другим.
По существу, я поставил Максима в положение, в котором любой его дальнейший прямой ответ создавал для него проблему. Если бы он заявил, что их представление обо мне было верным и я действительно являлся наркоманом, я мог бы инициировать разбирательство, уже опираясь на его собственные слова. Если бы он стал отрицать, что они считали меня наркоманом, тогда ему пришлось бы отрицать и причину, по которой меня исключили из их компании и Надя разорвала со мной отношения.
Поэтому неудивительно, что в сложившейся ситуации Максим ответил просто:
— Это недоказуемо.
Я воспринял его слова как косвенное признание их неправоты. Для меня это стало небольшим восстановлением справедливости в ситуации, в которой прежде я был практически лишён возможности ответить.
Затем Максим сказал, что это должно стать для меня уроком на будущее: всегда нужно говорить правду. Он имел в виду, что, если бы я говорил правду, никто не стал бы считать меня наркоманом. Тем самым источником возникшей проблемы Максим снова сделал меня.
Однако дело было не в том, что я в чём-то лгал, — я вёл себя честно. Просто в тот период Надя и её компания истолковывали мои фразы, поступки и ситуации, в которых я оказывался, на свой лад. Из отдельных признаков они достраивали целое в соответствии с собственным миропониманием, а затем принимали получившуюся картину за установленный факт. Именно это ложное понимание происходящего и привело к дальнейшим проблемам.
Более того, всего несколькими минутами ранее в этой же переписке произошло ровно то же самое: однозначную по своей грамматической конструкции фразу восприняли иначе и обвинили меня в угрозе Даше, которой в ней не содержалось.
Разговор продолжился, и особенно неприятным оказался вопрос Максима: «Почему с другими такого не происходит, а с тобой происходит?» Он имел в виду печальные события, произошедшие со мной осенью 2011 года и в первой половине 2012 года.
Однако само это сравнение было построено так, будто все люди находятся в одинаковых условиях, а различие в том, что с ними происходит, объясняется исключительно их личными качествами. Обобщённые «другие» выступали в вопросе Максима как норма, на фоне которой произошедшее со мной превращалось в доказательство того, что источник проблемы снова находился во мне самом.
Человек, выросший в полной семье, рядом с надёжными друзьями и верными ему людьми, с детства узнаёт, кому можно доверять, как защищать свои границы и как реагировать на происходящее. Ему не приходится методом болезненных ошибок выяснять то, что другим объясняют и передают близкие.
У меня такой опоры не было. Я оставался один и, пытаясь кому-то довериться, снова и снова рисковал оказаться обманутым или преданным. Рядом не было человека, который мог бы вовремя распознать манипуляцию, оспорить внушённую мне ложную мысль или помочь разобраться в происходящем.
Да, я ошибался. Одной из моих ошибок было доверие к тем, кто его не заслуживал. Однако Максим видел лишь последствия: мои реакции, неверные решения и возникавшие вокруг меня конфликты. Условия, в которых всё это возникало, оставались за пределами его оценки, поэтому последствия воспринимались им как свойства моей личности.
В какой-то момент Максим предложил встретиться. Я выпендрился и сделал вид, будто именно этого предложения с самого начала и добивался. Тогда Максим неожиданно передумал и прекратил общение.
После этого разговора во мне возникло сильное желание вновь увидеться с Надей. Мне казалось, что, возможно, люди уже начали понимать: произошло недоразумение и я вовсе не тот ужасный человек, каким меня первоначально представляли.
Однако решиться на этот шаг было сложно. Я долго колебался и из-за этого снова написал Ивану Ф. Из нашего общения уже нельзя было определить, продолжали ли они с Надей встречаться на тот момент или успели расстаться. Но я хорошо помню, как он меня поддержал и буквально подтолкнул к действию:
— Да давай уже, иди, сделай это. Чего ты колеблешься?
Его слова стали для меня решающими. 14 ноября ранним утром я собрался и приехал к Наде с большим букетом цветов. Я ждал её на дорожке между домами, по которой она обычно шла от дома к метро.
Когда Надя наконец появилась вдалеке, моё сердце забилось как сумасшедшее. Уже одно то, что я снова её увидел, было счастьем. Я стоял чуть в стороне, возле кустов. Когда она приблизилась и мы почти поравнялись, я вышел ей навстречу и попытался вручить цветы, но сначала она их не взяла.
Тогда я начал перечислять всё полезное, что успел сделать:
— Я многое уже исправил в своей жизни: избавился от людей, которые плохо на меня влияли, нашёл новую высокооплачиваемую работу в IT, добился стабильности, начал заниматься плаванием. Позволь мне исправить оставшиеся ошибки.
Перечисляя свои достижения, я после каждого пункта загибал палец. А произнеся последние слова, даже шутливо пропел на мотив песни «Команда молодости нашей»:
— Ошибки молодости нашей…
После этого Надя взяла цветы и сказала:
— Ладно, давай цветы. Исправляй ошибки.
И потом пошла дальше к метро, чтобы поехать в институт, а я остался стоять и смотрел ей вслед, чувствуя себя на седьмом небе от счастья.
Эта встреча укрепила во мне ощущение, что я нахожусь на правильном пути. 1 декабря я один отправился в давно запланированный отпуск в Таиланд — в Паттайю, где провёл около недели. Я жил в отеле, купался в Сиамском заливе, ездил на экскурсии, катался на слоне и квадроцикле, гулял по оживлённым улицам города и пробовал экзотические фрукты.
Поездка казалась мне завершением долгого и эмоционально напряжённого периода. К тому времени мне удалось решить большую часть накопившихся проблем, и впервые за долгое время я почувствовал, что могу остановиться, выдохнуть и оставить пережитое позади. Отпуск помог мне восстановить силы, обрести внутренний покой и по-новому осмыслить происходившее в моей жизни.
Слова Нади — «Ладно, давай цветы, исправляй ошибки» — продолжали звучать у меня в голове. Я воспринял их как возможность сделать следующий шаг. Поэтому 4 января 2015 года я поехал к ней домой с новогодними подарками.
Для Нади я купил большую белую мягкую электронную игрушку в виде кота, которая реагировала на движение и совершала в ответ какое-то действие. Я знал, как сильно она любит кошек. Для её отца я выбрал дорогой коньяк, надеясь, что этот жест поможет сделать первый шаг к примирению.
Однако, приехав с подарками в их район, я долго не решался пойти к ним. Мне мешало сильное внутреннее волнение: я боялся самого момента встречи и никак не мог заставить себя подойти к двери их дома. В конце концов смелости мне так и не хватило, и я решил отказаться от этой затеи.
Дело было вечером, шли новогодние каникулы, и тогда я подумал, что вместо этого просто выпью. Я зашёл в ближайший магазин и купил пару алкогольных энергетиков. Они всегда действовали на меня особенно сильно: внутреннее волнение отступало, а на его месте появлялась своеобразная уверенность. Выпив их, я не просто осмелел. Во мне с новой силой вспыхнуло и буквально заполыхало ощущение, что я непременно должен пойти к Наде и её отцу, чтобы вручить им подарки. Ещё недавно я уже отказался от этой мысли, но теперь необходимость сделать это казалась мне почти непреодолимой. И я пошёл.
Подойдя к их дому, я недолго постоял у подъезда: входная дверь была закрыта на домофон. Вскоре кто-то из соседей вошёл или вышел, и я попал внутрь. Затем поднялся на нужный этаж и позвонил в дверь их квартиры.
Нади дома не оказалось — дверь открыл её отец. Увидев, что перед ним именно я, он отказался принимать подарки и закрыл дверь. Его реакция показала мне, что он по-прежнему воспринимал меня через прежний образ, сложившийся ещё до нашего знакомства весной прошлого года, а настоящего меня почти не знал.
Однако уйти, так и не передав их, я в тот момент не мог. Я ещё несколько раз позвонил в дверь, надеясь, что отец Нади всё-таки откроет и заберёт коробку с игрушечным котом и сумку с коньяком, но мне больше никто не открыл. В отчаянии я огляделся по сторонам и заметил прямо перед собой электрический щиток. Недолго подумав и взвесив все за и против, я решил, что ничего криминального не совершу, если выключу электричество в их квартире. Я рассчитывал, что отец Нади будет вынужден выйти, чтобы включить свет. Тогда я отдам ему подарки и сразу уйду.
Однако он не вышел даже после того, как погас свет. Тогда я сел у двери и стал ждать. Из квартиры доносились голоса: отец Нади разговаривал со своим сыном — младшим братом Нади. Так я понял, что он тоже был дома. Отец Нади намеренно оставался в квартире и ждал, когда я уйду сам. Время от времени он спрашивал из-за двери:
— Ты ещё там?
— Да, я здесь. Выходи, возьми подарки, — отвечал я.
В ответ из квартиры доносились смешки. Передразнивая моё «выходи», они шутили:
— Леопольд, выходи!
Прошло какое-то время — возможно, около часа. Отец Нади вызвал полицию, и вскоре на этаж поднялись двое полицейских. Я сразу понял, что они приехали из-за меня. Только тогда отец Нади вышел из квартиры.
Полицейские сначала поговорили с ним, а затем вывели меня на улицу. Со мной они общались спокойно и по-доброму. Один из них сказал, что, если я хочу наладить отношения с девушкой, обращаться нужно к ней самой, а не к её отцу. После этого они велели мне идти домой и уехали.
На этом всё могло закончиться, но я был слишком взволнован, упрям и всё ещё находился под воздействием алкоголя. Подарки оставались у меня в руках, а вместе с ними — навязчивая мысль, что я обязан их вручить. Поэтому вместо того, чтобы отправиться домой, я снова поднялся на этаж.
На этот раз отец Нади вышел, и между нами состоялся короткий, но напряжённый разговор. Что именно я ему говорил, сейчас уже не помню. Я могу восстановить не свои слова, а то представление о самом себе, из которого тогда говорил.
Я чувствовал, что со мной поступили несправедливо. К тому времени я уже многое пережил и преодолел. Я рано остался без родителей, самостоятельно выстраивал свою жизнь, получил высшее журналистское образование, работал программистом и создавал сложные системы. На работе ко мне относились с уважением. В собственных глазах я был человеком, который справился с тяжёлыми обстоятельствами, сумел состояться и занимался важным делом. Поэтому я воспринимал себя как человека, достойного уважения, а не как тот образ, который, как мне казалось, видел перед собой отец Нади.
Одновременно перед глазами вновь возникали тяжёлые события 2011 и 2012 годов. Я был полон решимости защищать себя и свою судьбу, не отступать перед препятствиями и добиваться справедливости. Для меня, сироты, привыкшего самостоятельно бороться за собственную жизнь, происходящее в тот период действительно ощущалось как продолжение этой борьбы.
Отец Нади не знал ни контекста моих жизненных трудностей, ни того значения, которое я придавал собственному пути. Поэтому мои слова могли показаться ему бравадой, попыткой покрасоваться или просто странными рассуждениями. Я не помню, в какие именно фразы всё это вылилось под воздействием алкоголя. Помню только его ответ:
— И правильно Надя сделала, что тебя бросила.
Эти слова больно ударили по мне. Я вновь почувствовал, что меня оценивают не по тому, кем я являюсь, а по чужому, искажённому представлению обо мне. Во мне смешались обида, бессилие и острое чувство несправедливости.
Отец Нади вернулся в квартиру, закрыл дверь и снова вызвал полицию. Я остался стоять на лестничной площадке с подарками в руках, погружённый в переживание случившегося. Через некоторое время вновь приехали те же двое полицейских. Они вывели меня из подъезда, посадили в служебную машину и отвезли в Отдел МВД России по району Марьино города Москвы.
В отделе полицейские посадили меня на лавку в вестибюле возле дежурной части. Сидя там, я стал объяснять им:
— Ребята, со мной поступили несправедливо. Меня полностью оболгали.
Они выслушали меня и сказали, что, если у меня есть претензии к этим людям, я могу написать заявление. Мне дали бланк, однако превращать случившееся в официальный конфликт я не хотел. Вместо заявления я изложил на листе всё, что тогда чувствовал: обиду, отчаяние и возмущение тем, что меня не желают слушать. Затем скомкал лист и отдал его полицейским, показывая, что подавать заявление не собираюсь.
Мне велели оставаться на месте, и я продолжил сидеть на лавке. К тому времени я уже немного протрезвел. Рядом находились ещё два человека, по всей видимости пьяных. Каждый был чем-то или кем-то возмущён и высказывал свои претензии, словно обращаясь в пустоту. Я посмотрел на них, огляделся вокруг и произнёс:
— Боже мой, с кем я нахожусь?
Полицейские заметили мою реакцию и засмеялись. После этого мне захотелось как можно скорее уйти оттуда. Тогда мне пришла в голову неожиданная идея:
— Ребята, давайте я вам здесь полы вымою.
Дежурные согласились и показали мне туалет, где стояло ведро и лежала тряпка. Я взял их, опустился на колени и стал мыть полы везде, куда мог добраться. Через некоторое время полицейские остановили меня:
— Достаточно. Можешь идти домой.
Вернувшись домой, я вошёл в свою комнату и убрал в шкаф так и не подаренного кота. Через некоторое время я позвонил Наде домой. Кто-то снял трубку, но ничего не сказал. В ответ на молчание я произнёс:
— А вы думали, я там надолго останусь?
Этой фразой я хотел дать понять, что полиция не сочла меня угрозой и не увидела оснований задерживать меня или оставлять под надзором. Возможно, после этого я сказал ещё что-то о том, что не собираюсь отступать, однако точных слов уже не помню. Затем я повесил трубку.
После звонка я открыл бутылку коньяка, предназначенную для отца Нади, включил музыку и выпил её до конца.
