В начале мая 2025 года я вернулся из отпуска — с нового сплава по реке Колорадо. В первый рабочий день после отдыха, в понедельник, мы провели общий созвон с командой. Уже после него я заметил, что мой проектный менеджер назначил мне индивидуальную встречу на завтра утром. Это сразу насторожило: подобные «один на один» редко бывают случайными. Я гадал, о чём именно он собирается говорить, и внутри появилось лёгкое напряжение.
На следующий день утром мы встретились. И тогда он объяснил, что основные этапы разработки подходят к концу: почти все крупные вехи уже были сделаны, а впереди оставалась лишь моя задача — последняя значимая часть работы. На её завершение отводилось ещё пару месяцев, после чего проект переходил в фазу доработок и поддержки, и команда сокращалась.
Я рассказал об этом своему Resource Manager’у (в EPAM это человек, который отвечает за распределение сотрудников по проектам и помогает находить новые задачи, когда текущий проект заканчивается). У нас были добрые отношения, и он поблагодарил меня за предупреждение. Но уже через неделю, а может, пару недель, мне сообщили, что у меня меняется RM: мой старый ушёл из компании. Вместо него появился новый — сухой человек, который ничего обо мне даже не знал, кроме моего профиля в системе.
В один из тех дней я совершенно случайно наткнулся на научно-популярный ролик на YouTube. Автор говорил честно: у науки остаются белые пятна, и не всё так однозначно, как принято считать в учебниках. Мне это понравилось, и я оставил комментарий: «Молодец мужик, хотя бы кто-то признаёт».
Ответы не заставили себя ждать. Началась полемика — жёсткая, почти до оскорблений. Люди, называвшие себя «научными», пытались доказать, что я дурачок, верующий, что сознание не имеет отношения к квантовой физике, а всё объясняется только материей. Я же ссылался на исследования, на парадоксы самой науки, и в какой-то момент привёл пример из работ Руперта Шелдрейка.
И вот тогда случилось странное. Мои комментарии начали исчезать. Я их видел у себя под роликом, но стоило открыть страницу инкогнито — они просто пропадали. Ютуб словно не давал мне права на аргументацию, не позволял моей позиции прозвучать в открытом поле. Я ощутил на себе то, что называется «шэдоу-баном».
Это был не просто сбой. Это был знак. Знак того, что цифровая форма, алгоритм, начинает вмешиваться в саму ткань смысла. Мне мешали не люди — мне мешала система, которая скрывала мои слова от других. Я снова ощутил, как форма убивает смысл прямо в реальном времени: у тебя есть мысль, у тебя есть аргумент, но они исчезают, потому что алгоритм решил, что их быть не должно.
Объявление грядущего
Где-то в конце второй недели июня — то ли в четверг, то ли уже утром в пятницу, 13-го числа, — со мной связался мой РМ. Он сказал, что хочет отдельно поговорить и назначил встречу. И вскоре, в пятницу днём, эта встреча состоялась: мы вышли на видеосвязь. Тогда он и сообщил главное: если до 7 июля я не найду новый проект, то мою визу продлевать никто не будет. Я сразу перебил его: «То есть я поеду домой?» Он спокойно подтвердил: «Да».
Внутри меня это прозвучало как приговор. Возмущение пронеслось волной: как так? Как это вообще возможно? Где учитывается моя добросовестная работа? Ведь я ведь не халтурил, не нарушал правил, я честно выполнял все задачи. Мой текущий проект просто заканчивался, а меня фактически выталкивали из страны. В добавок он заметил, что мои шансы будут выше, если я пройду ассесмент по английскому по повышению уровня английского. Я слушал это и не верил своим ушам: разве для этого я тянул проекты, ночами работал, брал на себя ответственность?
И в этот момент я ещё сказал ему: «У меня ведь нет семьи, я здесь один». Я рассчитывал, что он поймёт серьёзность моей ситуации, оценит, что раз я смог держаться в одиночку, значит, я не пустое место, значит, я чего-то стою. Но вместо этого он вдруг перешёл на назидательный тон, прямо сказал: «Я как твой старший коллега хочу дать тебе совет».И дальше начал выдавать свои речи: мол, это не так ужасно, в жизни всякое бывает, это часть пути, надо философски к этому относиться.
Эти слова добили меня окончательно. Внутри всё кипело: ты кто такой, чтобы рассказывать мне, что «такое бывает»? Ты сейчас объявляешь мне изгнание, катастрофу, а сам рассуждаешь, будто речь идёт о каком-то житейском эпизоде.
Я услышал его и чувствовал, как злость переплетается с болью. Мне казалось безумием даже объяснять, сколько я вложил сил, чему научился, через какие испытания прошёл. Чтобы оказаться здесь, в Америке, я прошёл дорогу, которую трудно представить тем, кто всегда имел за спиной поддержку: два высших образования, степень магистра, годы изучения английского, полная преданность делу долгие годы — и всё это поверх того, что я выстоял один против обстоятельств. Ведь весь мой путь всегда был дорогой в одиночку: сколько раз меня предавали — и каждый раз я поднимался из пепла, преодолевал невозможное, двигался дальше, без семьи, без опоры, полагаясь только на себя. Это и было моей настоящей школой, моим жизненным университетом.
И вот теперь человек, не знавший настоящего горя, решил, что вправе читать мне уроки жизни. Рассуждал обо мне назидательно, словно наставник, которому позволено объяснять, что такое «часть пути», — в тот момент, когда для меня это звучало как изгнание и приговор.
Я постарался держать себя в руках и спросил его напрямую: «Подождите, но у меня же есть PERM. Мне ещё в марте говорили, что он готов, что он действует полгода. Как же так?». Он пожал плечами и ответил неожиданно сухо: «Я ничего про это не знаю».
Эта фраза ударила сильнее самого приговора. «Не знаю» — значит, вся моя судьба, весь мой труд, моя жизнь здесь, в стране, к которой я так долго шёл, оказалась для него чем-то вроде бюрократической мелочи. Ничего не значит, ничего не стоит, ничего не решает.
Внутри всё оборвалось. Это было похоже на то, как если бы врач сказал пациенту: «Ваши анализы? А, не знаю. Я их не видел». Но ведь речь шла не об анализах, а о документе, который определял моё будущее. У меня было чувство, будто меня намеренно держат в тумане, как будто у всех есть ключи от этой двери, а мне показывают только замок.
Я прямо там, на звонке, сказал ему, что буду писать в юридический отдел. Он равнодушно кивнул. После разговора я и правда сел за письмо — описал ситуацию, напомнил о PERM, попросил разъяснить. Это было моё обращение в последнюю инстанцию.
Ответа не было. Ни в тот день, ни на следующей неделе, ни в последующие недели. Полное молчание. Я снова и снова проверял почту, прокручивал в голове формулировки письма, искал, может, написал слишком резко или, наоборот, слишком мягко. Но всё оказалось бесполезным. До самого момента увольнения я так и не получил ни единой строчки в ответ.
Это молчание стало самым тяжёлым. Оно было не просто отсутствием информации — оно ощущалось как равнодушие системы, в которой человек может раствориться, исчезнуть, потерять всё без объяснений.
В общем после разговора с RM время пошло вспять — я понимал, что окно закрывается.
Где-то 16 или 17 числа у меня было новое интервью. Я рассказывал о себе: три года работы на проекте Google, десятки проектов до этого, двадцать лет в коде, двенадцать лет в Java, опыт руководства командами и собеседований. Казалось бы, есть о чём поговорить: архитектура, системы, реальные задачи. Но вместо этого меня начали проверять на «школьные» вопросы: какие методы есть у объекта в Java. Те самые вопросы, которые я когда-то задавал джунам, теперь задавали мне — с видом, будто держат в руках некий магический фильтр.
Потом последовала задача из LeetCode — «перевернуть цифры». Когда-то я знал решение наизусть, ещё год назад написал бы его сходу. Но я не готовился, не ожидал, что серьёзный разговор о технологиях и системах сведётся к дешёвой угадайке. Я пытался решать её шаг за шагом, через остаток от деления, но растерялся, запутался. Стресс, волнение — и всё.
Дальше были вопросы по SQL. Здесь я отвечал уверенно, пока не дошли до Window-функции. Никогда ею не пользовался, всегда решал подобные задачи другими способами, и всегда успешно. После интервью я за пять минут разобрался, как она работает. Но на месте — не смог.
И вот итог: после двадцати лет работы, десятков проектов и глубокого понимания архитектуры я получаю фидбэк — «Мало опыта». Когда я увидел это, моему возмущению не было предела. Двадцать лет кода, десятки проектов, три года в Google — и всё это перечёркивается одним формальным «мало опыта». Внутри всё кипело. Это было ощущение, будто меня стерли одним нажатием клавиши, будто мой путь и знания оказались ничем.
Тогда я сел и написал статью — «Идиотизм IT-интервью». В ней я сказал всё. Что система больше не ищет специалистов. Что реальный опыт не ценится. Что индустрия поклоняется LeetCode как идолу. Что тысячи инженеров вылетают не потому, что не способны работать, а потому что их отсеивают по бессмысленным фильтрам, не имеющим ничего общего с реальными задачами. Я писал о том, что это не только моя боль — это глобальная проблема. И что индустрия разрушается именно из-за этого: потому что ритуал подменил смысл.
На этом я не остановился. Я написал письмо интервьюерам и своему RM’у. Я сказал прямо: так нельзя. Вы не подбираете людей, вы уничтожаете человеческий опыт. Вы поклоняетесь ритуалу вместо того, чтобы искать настоящих инженеров. В письме я приложил ссылку на свою статью — «Идиотизм IT-интервью», чтобы они могли сами прочитать всё, что я думаю об этой системе.
А потом был ещё один шаг. Второе письмо я отправил в ночь с 18 на 19 июня, в свой день рождения, когда мне исполнилось тридцать семь. Я сидел в Америке с бокалом в руке и ощущением, что дорога домой уже начинает светиться впереди. Это была особенная ночь: я диктовал свои мысли ChatGPT, а он складывал их в стройные предложения. Внутри было чувство импульса, смысла, как будто что-то большее двигало мной.
В том письме я написал, что не остановлюсь. Что если потребуется — подниму вопрос на уровень CEO. Что я буду создавать YouTube-канал, Reddit, любые площадки, чтобы рассказать правду о том, что происходит в индустрии. Что донесу эту информацию и разоблачу систему. Потому что нельзя закрывать глаза: людей выбрасывают, ломают судьбы, обнуляют годы опыта — всё ради того, чтобы кто-то мог «перевернуть цифры».
Я понимал, что это уже не про меня одного. Это про то, что индустрия устроена неправильно. И если её не вскрывать, она и дальше будет выталкивать тех, кто умеет создавать системы, а вместо них воспитывать роботов для бессмысленных задачек.
23 июня в понедельник со мной связалась сотрудница из HR и предложила обсудить все мои письма. Я обрадовался: наконец-то появилась надежда, что меня услышат, что я смогу объяснить свою боль и рассказать о происходящем недоразумении. Мы договорились о встрече на вторник.
Во вторник мы созвонились по видеосвязи и начали разговор. Я сразу сказал, что меня оценивают совершенно неадекватно: мой двадцатилетний опыт просто стирают. Она уточнила: «А кто именно тебя так оценивает — люди из Google или из EPAM?» Я ответил, что речь идет именно о EPAM. Там требуют решения задач на LeetCode, игнорируя весь мой опыт. Я перечислил, чем занимался, какие задачи решал, сколько усилий прикладывал, как боролся и преодолевал трудности. Я объяснил, что чего-то стою и что для меня будет катастрофой остаться без проекта. В этом случае мне придется возвращаться домой, и это станет личной трагедией.
Я надеялся, что меня услышат. Но параллельно чувствовал: общение больше похоже на попытку меня задобрить и успокоить, как иногда делают с недовольным клиентом, а не на настоящее желание понять. Тем не менее, она сказала, что услышала мою проблему. Во-первых, что мне нужен проект. Во-вторых, что, возможно, собеседования в ЕПАМе действительно проводятся неадекватно.
Я еще раз отправил ей свою статью «Идиотизм IT-собеседований», где подробно изложил свою позицию: система стирает людей с опытом, заменяя его бессмысленными тестами вроде пузырьковой сортировки. Я попросил помочь мне найти проект. Она в шутку сказала, что на этот проект меня уже вряд ли возьмут. Я подумал: ладно, это не главное. Главное — чтобы сама проблема не осталась без внимания. На этом наш разговор закончился.
На следующий день меня вроде как добавили в какуе-то группу в Teams, где некоторый деливере менеджер искал руководителя на проект в гугле. Я выслал ему свое резюме, как он меня и попросил. На этом наше общение закончилось. Я остался в режиме ожидания. Хотя была надежда, что он возьмет.
На следующий день меня добавили в какую-то группу в Teams. Там один delivery-менеджер искал руководителя для проекта в Google. По его просьбе я сразу выслал своё резюме. На этом наше общение закончилось, и я остался в режиме ожидания, хотя внутри теплилась надежда, что именно этот проект может стать для меня шансом.
Однако меня зацепило название проекта — GO2-HOME. Я пытался не придавать этому значения, но невольно закрадывалась мысль: а вдруг это такой намёк, что пора возвращаться домой? Я гнал от себя эти ассоциации, стараясь сосредоточиться на надежде.
В среду у меня был назначен ассессмент по английскому языку. В этот же день написал РМ: сказал, что нам нужно поговорить. Я ответил, что не могу сейчас выйти на связь, так как должен сдавать ассессмент.
Когда я попытался его пройти, оказалось, что именно в этот день платформа не работает: шли какие-то обновления, и доступ к сдаче был закрыт. Это смутило и сильно выбило из колеи, ведь сроки поджимали, а возможность пройти тест у меня буквально отобрали.
После этого, понимая, что ассессмент сдать невозможно, я всё-таки созвонился с РМ. Первым делом сказал ему: «Смотри, я пытаюсь пройти тест, но система не даёт». Он ответил с лёгким скепсисом: «Ну вот, это то, с чем приходится сталкиваться, когда мы переходим на новые технологии. Когда проверяет уже не живой человек, а искусственный интеллект — теперь вот такие вещи тоже случаются».
После этого он заявил, что своими письмами я его подставил. Для меня это прозвучало странно и непонятно: я не понимал, в чём именно заключалась эта «подстава».
Я пытался объяснить ему своё состояние. Накануне был мой день рождения — тридцать седьмой. Я провёл его в полном одиночестве. Это было мучительно: в этот день меня разрывала боль от осознания, что шансов больше нет, что проектов для меня не осталось и, значит, придётся уезжать домой.
Но РМа, казалось, это не интересовало. Он снова повторил: что я его подставил. Его заботило только это. Он сказал, что нельзя угрожать людям и что мои слова про «эскалацию» выглядели именно так. Я ответил: я не собирался никому угрожать, я просто хотел, чтобы меня услышали. Это было единственное, чего я добивался.
Хотя, если быть честным, я действительно немного пожалел о том, что упомянул дополнительную эскалацию. Возможно, это сыграло свою роль. Но сложно сказать наверняка, потому что ещё до этого он сообщил мне: что если до 7-го числа, которое уже скоро я не найду проект, я должен уехать домой. Поэтому непонятно, повлияло ли это решающим образом или нет. Для меня это было скорее криком боли, последней попыткой сказать: «Посмотрите, что вы делаете, зачем вы так поступаете?»
В итоге я сказал, что я взрослый человек и беру полную ответственность за всё, что сказал. И перед РМом я извинился.
После трёх часов дня, в среду, 25 июня, мне написал Сэм, коллега по проекту: в главном офисе EPAM в Сан-Хосе намечалось какое-то мероприятие. Сначала я не собирался ехать — не видел особого смысла. Но он сказал: «Да поезжай, еда бесплатная». Я посмотрел на часы — до начала оставалось минут двадцать, а навигатор показывал всего десять минут пути. Подумал, что можно успеть, собрался и поехал.
Я приехал, припарковал свою Tesla на парковке и направился к зданию. Нашёл главный вход — он оказался свободным, что немного удивило: ни охраны, ни пропусков, дверь просто открывалась без ключа. Внутри было тихо и прохладно. Я поднялся на нужный этаж, быстро сориентировался и услышал голоса — там уже шло мероприятие.
Это был мой первый визит в главный офис EPAM. В зале люди сидели на стульях, слушали презентации о политике компании и о перспективах искусственного интеллекта. Я вошёл и сразу заметил своего РМ. Наши взгляды встретились; я поднял руку, он ответил тем же. Я прошёл в конец зала, нашёл свободное место и сел, просто наблюдая за происходящим.
Но произошло нечто странное. В середине презентации мой РМ внезапно встал и ушёл — единственный из всех. Этот момент меня буквально пронзил. Я отчётливо почувствовал, что он сделал это не случайно. Всё внутри подсказало, что это была осознанная попытка избежать со мной контакта.
Это ощущение шло не от логики, а прямо изнутри — как будто в воздухе вдруг стало ощутимо это отстранение, тонкое, но предельно явное. В голове возникло слово игнорирование, и оно легло на происходящее слишком точно. Я остался до конца, но уже с тяжёлым чувством — будто на уровне жестов и тишины что-то важное между нами окончательно обозначилось.
Когда всё закончилось, в конце зала, у кухни, уже была накрыта еда — пицца, напитки, несколько закусок. В углу виднелся небольшой балкончик с парой кресел и столиком, где можно было присесть и перевести дух. Я немного походил по залу: никого из тех, с кем я работаю, там не оказалось. Единственный человек, с кем я мог бы поговорить, — мой РМ, но именно он ушёл раньше всех.
Тогда я решил найти Лизет, главного HR. Подошёл к нескольким людям, спросил, но мне ответили, что её на мероприятии нет. Я расстроился и решил, что пора уходить — делать там больше было нечего. Вышел, сел в машину. Мысли были тяжёлые: казалось, мои дни в компании подходят к концу. Надежда ещё теплилась, но, чтобы хоть немного отогнать мрачные мысли, я заехал в магазин Total Wine & More и купил себе пива. Так закончился тот день.
Мой последний рабочий день должен был состояться 30 июня, в понедельник. Но уходить тихо я не захотел. В ночь с воскресенья на понедельник я отправил в общий чат большое письмо. В нём рассказал о себе: что я человек с непростой, необычной судьбой, сирота, прошедший через многое. И добавил: если кому-то будет интересно узнать обо мне подробнее, вот мой сайт, где размещена ссылка на мою книгу — скачивайте, читайте, изучайте.
Большая часть моей команды, как и сам проектный менеджер, находились в Польше, поэтому у них рабочий день уже начался, и они сразу отреагировали — в основном благодарностью за совместную работу и добрыми пожеланиями.
Утром мне пришло подтверждение по итогам английского ассессмента: уровень B2 (Upper-Intermediate). Я сразу сообщил об этом HR-менеджеру и delivery-менеджеру, у которого находился в ожидании проекта.
